«В православие пришёл через баптистов»

— Александр, как получилось, что представитель одной из приземленных профессий – радиофизик-стал священником? Что привело вас в церковь?

— Произошла чисто мировоззренческая эволюция.

Мой отец, убежденный коммунист, интересовался политикой, выписывал журналы «За рубежом», «Новое время». Он с детства увлек меня политической и мировоззренческой тематикой, но постепенно у меня начали появляться вопросы: что, как, почему? Кроме того, я любил слушать зарубежное радио, и постепенно понял, что вокруг сплошная ложь. Слушал «Голос Америки», Би—би—си, «Радио Свобода»: в максималистском юношеском стремлении дойти до самой сути вещей пристрастился и к религиозным передачам разных конфессий.

Уже студентом факультета радиофизики и электроники БГУ, чисто случайно, на Пасху, мы с другом решили зайти в церковь из любопытства. Но молодежь внутрь не пускали. И тут к нам подошел какой-то человечек небольшого роста, говорит: хотите посмотреть? Он переговорил с кем-то, нас пропустили внутрь. Но буквально минуты через три он говорит: ай, здесь теперь будет одно и то же, завтра я покажу вам что-то интереснее.

Назавтра он повел нас к баптистам. Баптисты сразу же дали мне Новый Завет, который в те времена было не достать. Как-то легло на сердце стало, вероятно, сыграло роль мое увлечение Достоевским: все его произведения пропитаны духом Евангелия, вплоть до прямых цитат. Так и приобщился к христианской вере.

Любопытно, что на моих первых шагах в церкви большую роль сыграл ныне очень известный провластный персонаж протоиерей Андрей Лемешонок. Тогда он был просто церковным сторожем в Кафедральном соборе. Однажды, когда я стоял на службе, Андрей Лемешонок, поигрывая ключами, подошел ко мне: мол, интересно? Может, дать что-то почитать? Именно он снабжал меня самиздатовской литературой…

«Цифра 37 стала для меня роковой: я подал прошение о рукоположении»

— Знаю, что какое-то время вы работали дворником. Почему так распорядилась судьба?

—Когда я стал верующим, по инерции закончил факультет радиофизики, но особого интереса к работе не испытывал. Три года отработал молодым специалистом — лишь бы отбыть срок.

После моей женитьбы возникла чисто бытовая ситуация. Моя жена приехала из России, я тоже не минчанин, приехал из Пинска. Сняли комнату у одной хозяйки, у другой. Но это тяжело: ни выйти лишний раз из комнаты, ни прийти поздно.

И тогда меня осенила мысль: если пойти в дворники, то могут дать служебную квартиру. Мне довольно быстро дали квартиру: колясочную с двумя входами. Бросить работу инженера было не жалко, поскольку понимал, что карьеру в этой области не сделаю.  Да и работа дворника хорошая: отработал положенное время – и сидишь дома, книжки читаешь.

Потом, когда построил коооперативную квартиру, встал вопрос о смене работы. В одной школе меня приняли на работу физиком. Это был кошмар…

К этому времени церковь получала свободу, стали возрождаться воскресные школы и другая церковная деятельность. Среди прочего при епархии было организовано Общество милосердия (потом такое стали называть «сестричеством»), и я принял в нем участие. Вместе с сестрами милосердия ходил в детский гематологический центр при 1-й больнице (позже его перенесли в Боровляны), где лежали дети с раком крови, в основном, после Чернобыля…

Но к церкви пришёл в 77-ом году, застал еще митрополита Антония. Уже представлял, что такое церковь, как устроена и чем придётся пожертвовать, если стать священником. В том числе и свободой, которой я дорожил. Поэтому не торопился, пока не подошел возраст к 37 годам. По Высоцкому, который, к слову, тоже оказал на меня огромное влияние, это роковой возраст для поэта: «Под эту цифру Пушкин подгадал себе дуэль и Маяковский лег виском на дуло…»

В 37 лет, в свой день рождения, я подал прошение о руковоположении. Буквально через пару месяцев меня рукоположили в дьяконы, позже – в священники…

Диссидентские наклонности и наказание

— Когда уже служил в Минске, у меня проявились прежние диссидентские наклонности: анализировал и критиковал многое происходящее в церкви.

С 1998 года начал вести блог — «Дневник священника»: примерно раз в неделю делал материал на актуальную тему. А с 2002 года стал писать в Живом журнале. Как я думал, у священства просто замылен взгляд и что стоит только обратить внимание на «недостатки», как тут же примутся их исправлять. Только потом понял, что это никому не надо…

Напротив, это вызвало недовольство, пришли к выводу, что я веду «деструктивную деятельность» против церкви. И в 2006 году за меня серьезно взялись. По сигналу из Москвы, конечно. Дошло до того, что в 2007 году мне запретили служение. Через года полтора решил вернуться: подумал, что все же утрата священнослужения слишком большая цена за блогерство. Мне предложили вернуться через покаяние, и я согласился.

Вообще каждому человеку есть в чём покаяться. В том числе и мне: возможно, где-то перегнул палку, возможно, сказал слишком резко. Но покаяние проходило совсем не так, как я себе представлял. Мне написали текст покаяния, от которого не должен был отклоняться; когда я стоял на коленях перед митрополитом, должен был читать текст дословно. Причём процесс сделали публичным: мол, ты публично выступил против всех – должен публично и покаяться. На самом деле — это просто унижение, потому что большинство людей вообще понятия не имело, что творится. Рядом стоял секретарь, который сверял, дословно ли зачитан написанный текст. Какое там покаяние, меня фактически опустили ниже плинтуса! Позже я написал, что не считаю произошедшее покаянием, и мне это припомнили: когда меня запрещали второй раз, в 2018 году, то основным обвинением стало «клятвопреступление».

Но я по-прежнему продолжал писать и постепенно вернулся на свою стезю…

Дважды запрещенный священник

— Диссидент победил священника.

— Не считаю, что одно противоречит другому.

Священник – не церемониймейстер, который проводит заученные церемонии, — тогда уже лучше роботом заменить. Он проповедует, в том числе и всей своей жизнью. В той мере достойной, в какой она честна перед собой и людьми.

Кстати, меня очень сильно терпел митрополит Павел, который в августе 2020 года освобожден от должности. Я к нему хорошо относился, хотя и часто высмеивал за некоторые поступки и высказывания.

Он человек простецкий: образованный не сильно, говорил много ляпов. Может, слышали, что ему дали прозвище «Краник»? А всё потому, что еще до приезда в Беларусь он сказал, что мы можем ядерный краник открыть, и всему миру не поздоровится.  И вот его отправили в Беларусь, где это очень больная тема после Чернобыля. Как говорится, у Бога есть чувство юмора.

Сейчас много говорят: в церкви нет свободы. Да, ее нет. Но нельзя сказать, что где-то её намного больше: если в любой светской организации сотрудник высмеит гендиректора корпорации, долго он продержится на работе?

Так что все познается в сравнении. Можно сказать, что митрополит Павел терпел меня, и даже тепло относился. Он мне разрешил поступить в Академию (митрополит Филарет не разрешил мне учиться в Академии, чтобы я не мутил воду там). С его благословения мы начали на приходе в Сухарево служить службы на белорусском языке. Такие же службы проводились в храме при Минской духовной академии. Вообще давал полную свободу для белорусского служения. Все зависело от желания на местах, а вот оно было не везде.

Парадокс: белорускость развивалась в церкви при «маскалях» Филарете и Павле, а свернулась при «белорусе» Вениамине.  Кстати, руководила хором на белорусских богослужениях тоже уроженка Пинска —  Наталля Гаркович.

Но получилось, что я в каком-то смысле подставил митрополита Павла. В 2018 году меня в составе двух священников от прихода выделили для встречи в Минске патриарха РПЦ Кирилла. Ожидание патриарха Кирилла и его приезд я критически описал в фейсбуке, а известный православный публицист Сергей Чапнин (сейчас в США) расширил этот пост, который, как позже выяснилось, лег и на стол патриарху: он был вне себя. Все это происходило на фоне разрыва отношений РПЦ с Константинополем.

В Москве Беларусь всегда воспринимали как тихую гавань, а тут объявился батюшка-диссидент.

Меня на патриаршую службу пригласил Федор Повный, считавшийся тогда «духовником» Лукашенко. Я его тоже часто высмеивал, у нас были натянутые отношения. Но он все-таки пригласил меня, потому что я был одним из немногих, кто присутствовал на закладке капсулы при  начале строительства храма.

Я приезжаю на службу, как ни в чем не бывало. Все ждут патриарха. Только я облачился, ко мне подходят два человека. Представились: один руководит службой охраны патриарха, а второй – наш КГБист. Мне они рассказали, что патриарх очень разгневан моим постом. Сначала с меня взяли обещание, что ничего подобного больше писать не стану. Стал в храме среди священников, ожидающих патриарха. И тут мне передали, что меня вызывает в алтарь митрополит Павел.

Прихожу. Митрополит Павел сокрушается: наделали вы нам делов. Вы запрещаетесь к служению, приходите завтра – получите указ. А сейчас разоблачайтесь, идите молиться. Но вернулись два деятеля и потребовали, чтобы я ушел совсем. Просто взяли и сопроводили меня за пределы ворот, не дали даже присутствовать на службе.

— А чем закончилась вся история?

— Я оказался запрещенным священным. Конечно, меня исключили из Академии.

Хотя внешне все происходило довольно мирно. На следующий день я пришел к митрополиту за указом, еще спросил: могу ли учиться в Академии? Нет, конечно, раз вы запрещенный священник. Посмотрел указ и обратил внимание, что он составлен не по форме, то есть указом меня фактически не запретили, а отправили за штат без права служения. Но такого наказания не существует. «Ну и хорошо», — митрополит Павел улыбнулся и махнул рукой.

В 2020 году митрополит Павел повел себя достаточно неплохо для своего положения: он высказал некие сомнения, выходил к народу, посещал избитых участников акций. Это вывело из себя Лукашенко: православные священники считались своими, которые должны поддерживать власть при любых обстоятельствах. А митрополит Павел повел себя неоднозначно. Тогда-то Лукашенко и настоял, чтобы сняли митрополита Павла и поставили Вениамина.

А раньше Москва была заинтересована поставить во главе БПЦ полностью своего руководителя, совсем не связанного с Беларусью, — чтобы держать на привязи. Митрополит Павел сам признавался, что до назначения в Беларуси был только проездом, на вокзале. А потом даже пробовал добиться большей самостоятельности БПЦ, хотя довольно неуклюже и ожидаемо безрезультатно.

Но Бог целует и намерение.

В общем, даже после запрещения у меня сохранилось теплое к нему отношение. При всех его минусах была в нем какая-то человечность.

А еще я благодарен митрополиту Павлу, что запрет мой случился как нельзя вовремя. Мы видели, как повела себя церковь, когда наступил 2020 год, а тем более когда началась война России против Украины. Что бы я делал, оставаясь внутри БПЦ? Хватило бы мне решимости порвать с ней? А так я был свободен, уже не имел ничего общего с этой церковью.

Когда понял, что надо мной сгущаюся тучи, я – свободный человек – сел на автобус и уехал в Вильнюс.

— Что вы подразумеваете под «сгущаются тучи»?

— Во-первых, я ходил на некоторые акции протеста, приходил на пенсионерский марш. Я удивился, что даже тогда меня не задержали. Мы дошли до кинотеатра «Октябрь», люди стали расходится. Сел в подошедший автобус, а минут через пять ОМОН похватал всех участников.

Ко всему прочему мы проводили молитву на площади Свободы в Минске. Собирались представители разных конфессий, молились. Даже в первые дни, когда КГБ и спецслужбы никого не трогали от растерянности, оттуда прошли едва не крестным ходом до Красного костела.

А кроме того, вёл в телеграме канал «Поп вне игры», в котором я постил так называемые «экстремистские материалы».

Но одной из главных причин, по которой вынужден был уехать из Беларуси, стала моё участие в «Хрысціянскай візіі». При первом  Координационном совете были организованы группы по разным сферам деятельности. Там мы решили организовать группу по религиозной тематике. Так и создали группу «Хрысціянская візія». Впоследствии группа переросла в самостоятельную организацию. В конце концов решили официально зарегистрироваться в Литве и учредили некоммерческую организацию Christian Vision for Belarus.

Я как чувствовал: буквально через пару недель после моего отъезда ко мне пришли. Правда, не ОМОН, но милиционер спрашивал у жены, где я.

«Сам себе выписал командировку в Литву»

— То есть, изначально вы уехали в Литву один?

— Я знал, что в Вильнюсе меня встретят и помогут. Прежде всего это отец Виталий Моцкус, который сейчас канцлер Константинопольского партиархата. У нас с ним хорошие отношения, он всегда сочувствовал белорусским делам, и жена у него из Беларуси. Поэтому он поддерживал меня – большая ему благодарность за это.

Сама история моего отъезда тоже примечательная. Тогда в связи с ковидом из страны просто так не выпускали. Уехать можно было только в случаях, если у тебя есть трудовой договор в Литве, направление на медицинское лечение или в командировку. В Беларуси я возглавлял общество стомированных, так сам себе выписал командировку, что еду к отцу Виталию по делам милосердия.

В Вильнюсе год прожил один. Как только закончилась пандемия короновируса, первой ко мне приехала дочка. Позже решили перебраться всей семьей. Так и устроились понемногу.

— Скучаете по Беларуси, по родным местам, где выросли и прожили свою жизнь?

— Я один из немногих, кто ностальгией совершено не мучается.

Ощущение, что я на родине. Литовцы и белорусы имеют близкую судьбу, я бы назвал литовцев удавшимися белорусами – именно такими хотел бы видеть белорусов. Без всякого идеологического фанфаронства, простота, размеренность жизни мне очень нравится.

Более того, признаюсь вам: я уже когда—то хотел переехать жить в Вильнюс. В молодости. Когда ещё был дворником… Я был уверен, что Литва станет тем порогом, с которого начинается Европа. И вот, как ни странно, десятилетия спустя  моя мечта все же неожиданно осуществилась.

В Пинске я закончил среднюю школу, поработал год и уехал в Минск на учебу. С тех пор изредка приезжал в гости к матери на каникулы, а после смерти материпрактически перестал ездить в Пинск.

— А какие отношения поддерживали с отцом?

—Отцу очень благодарен, потому что он мне привил нынешнее отношение к жизни. Другое дело, что у него смысл жизни был коммунистический. Но он мне передал стремление к поиску смысла жизни, необходимость придерживаться принципов.

Во-вторых, когда я стал слушать «Радио Свобода» и другие «голоса», стал высказывать свои взгляды, он отнесся к этому спокойно. Дело в том, что я поздний ребенок, «вышкребок на старость», как говорили родители, и он меня очень любил и очень уважал. В том числе мои убеждения. Он не запрещал и не протестовал, но только шепотом просил приглушить радио. Случались комичные моменты, когда он вдруг картинно  восклицал: что мне делать, у меня сын – враг народа. Но никогда он не сомневался во мне и не навязывал свое мнение. То есть, я был полностью свободен в формировании моего мировоззрения. И из такого отношения вынес очень важный урок уважения свободы слова и мнений.

Мои родители пережили Голодомор. Помню, мой отец говорил, что никакой Солженицын не представляет, что в реальности тогда происходило. И хотя мой отец был коммунист, он был уверен, что Голодомор организовали власти.

— Годы уходят, жизнь не стоит на месте. Как дальше планируете свою жизнь?

— Летом исполнится пять лет, как нахожусь в Литве. Собираюсь подавать документы на постоянное место жительства. Возможно, когда стану старым и немощным, дочь захочет отвезти меня в Беларусь. Но по своему желания я бы хотел остаться в Литве, где чувствую себя на родине. Возможно, сказывается общая историческая судьба, некогда общая страна у истоков наших наций – Великое Княжество Литовское.

Чтобы следить за важными новостями, подписывайтесь на наш канал в Telegram и группы в социальных сетях: Вк, Одноклассники, Facebook, Instagram, ТикТок.